(я не психолог) (transurfer) wrote,
(я не психолог)
transurfer

Category:

Кристиане БАССИЮНЕ - КОГДА ЛОМАЕТСЯ ВОЛЯ К АВТОНОМИИ

В постоянный, непреходящий конфликт фаза отграничения превращается только вследствие непонимания детскою поведения в том возрасте, который в обиходе характеризуется как "фаза упрямства". Зельма Фрайберг говорит о потребности ребенка в отграничении, в преодолении симбиотического бессилия, при помощи так называемой фазы упрямства: "... при обычных условиях она не превращается в анархию. Она является провозглашением независимости, но не имеет намерения свергнуть правительство...".

Естественная потребность маленького ребенка к саморазвитию и прежде, и сегодня ложно истолковывается как "дерзкое своеволие", которое направлено на подрыв авторитета родителей, как оскорбление и принижение родительских стараний, как выражение сомнения в родительских способностях, как отклонение родительской любви, как неблагодарность и "прирожденное злонравие".
У прежних поколений эта установка была повсеместным убеждением, из которого развился губительный идеал воспитания - насильственно сломить волю ребенка. Этот идеал имеет долгую предысторию.
Как обращались с детьми в прежние века, мы узнаем из многочисленных документальных свидетельств. Ллойд де Моз опубликовал их в книге "Вы слышите, как плачут дети?". Согласно этим документам, долгое время едва ли делалось различие между детьми и животными: "Чем дальше мы уходим в глубь истории, тем более неудовлетворительным предстает воспитание детей, тем меньше забота о них, и тем больше вероятность убийства, избиения, мучения детей, сексуального насилия над ними".

"История детоубийств" констатирует, "что умерщвление как законных, так и незаконных детей в древности было распространенной практикой, что убийство законных детей в Средние Века лишь медленно уходило в прошлое, а убийство незаконных детей считалось нормальным еще в девятнадцатом веке".
Так стало "возможным для человека" любоваться мучительной смертью другого человека на костре, на колесе или на виселице, так смерть стала зрелищем в духе "народного увеселения", и это было само собой разумеющимся в период "мрачного средневековья". Ибо при жестоком обращении с грудными и малолетними детьми, постоянно ощущавшими близость смерти, возникала настолько разрушительная интроекция врага, что позже ее следовало сцементировать путем самоидентификации с беспощадною силой, если человек вообще хотел хоть как-то существовать в атмосфере смертельной угрозы человеку от человека.
Едва ли в этих условиях могла возникнуть идентификация с жертвой!

Витус Дрешер пишет в своей книге "Тепло гнезда" о судьбе нежеланных младенцев в прошлом столетии: "Матери тогда имели обыкновение подкидывать нежеланных младенцев или... сдавать их в приюты... В Венеции в 1840 году из двух тысяч подкинутых детей выжили только пять, в Праге в 1858 г. из 2831 ребенка в живых не осталось ни одного, в Лондоне из 13299 найденышей выжил только каждый восемнадцатый. Не многим лучше положение было в Риме, Париже, Берлине... Отсутствие природного лекарства - материнского молока - вместе с чувством незащищенности, отчаяния и страха покинутости делали этих бедных существ восприимчивыми к самой безобидной в ином случае инфекции и приводили их к смерти".

В рамках описанной Ллойдом Де Мозом "эволюции отношений родителей с ребенком", в течение последних двух столетий произошли изменения в том плане, что, начиная с XVIII века ребенок рассматривается как "объект воспитания" и через принуждение к покорности ему уделяется больше внимания, в форме "воспитания в послушании", которое следует воспринимать как - пусть сомнительный и чреватый губительными последствиями - но все-таки "прогресс".
Социализация с помощью принуждения происходит через раннее воспитание чистоплотности путем "анальной дрессировки горшком" - ситуация, с которой мы все, по-видимому, знакомы.
В фазе индивидуации ребенок переносил и переносит муштру в плане чистоплотности, которая имела и имеет решающее влияние на его психическое развитие (в нашей стране она применяется особенно педантично).
Чрезмерное стремление к достижениям, к успеху; выраженное честолюбие, строгая дисциплина, принужденная корректность и чистоплотность становятся свойствами характера.
Это принуждение осуществляется большей частью именно любимыми, самыми важными значимыми лицами, от которых ребенок полностью зависим. Так может образоваться извращенное понятие о "любви" как о комплексе ощущений, который, наряду с защитой и попечением, включает в себя муку неумолимой строгости. Так родительская любовь может восприниматься и усваиваться как "непостижимая" - как "враждебная любовь сильного": любовь представляется тогда неразделимо связанной с жестокостью и наказанием (см. в Ветхом Завете: "Кто любит своего сына, тот его наказывает").
Отсюда можно вывести извращенное следствие: "Бью, потому что люблю - значит: люблю, потому что бью". ("Кто сурово ко мне относится - тому я доверяю": потому что он имеет власть и силу сохранить мою жизнь - как когда-то родители!)
Суровость и подавление, которые испытывает ребенок в фазе индивидуации из-за своего стремления к отграничению, имеют роковое последствие: посредством воспитания в послушании (при помощи принуждения и телесных наказаний) ребенок фиксируется в архаическом конфликте симбиотических ощущений и мышления.
Здесь, по моему опыту, следствием являются не только неуверенность в собственном "Я", с робостью, застенчивостью в контактах и боязнью обязательств (или брачных уз) - выражением этой внутрипсихической борьбы между силой и бессилием являются неврозы навязчивых состояний, перверсии, параноидные страхи вплоть до психоза, а также неосознанное покаяние, искупление "вины отграничения" в форме деструктивных проявлений в отношении телесного "Я", как "детского Ты сохранившегося диадического фронта". По моему мнению, многие психосоматические и громадное количество чисто соматических симптомов имеют свое "патогенное ядро" в неразрешенном симбиотическом конфликте.
Нет никакого сомнения в добрых намерениях воспитателей, требующих послушности и опрятности. Раннее воспитание чистоплотности, которое приучает ребенка к контролируемой "отдаче" и "задержке, удерживанию", совершается с благой целью вырастить из него "адекватно функционирующего человека".
Однако это приводит, вследствие потребности в автономии в этой жизненной фазе, к борьбе между силой (воспитателя) и бессилием (ребенка, борющегося за автономию своего "Я") - к анальной борьбе за власть, которая, будучи вынужденно вытесненной из сознания, ищет новью поля битвы "в навязчивом стремлении души к повторению". (Большей частью это происходит в форме борьбы между усвоенной, запечатленной в сознании властной или же запретительной инстанцией и телом, организмом, например, в форме диареи, в разнообразных психосоматических расстройствах.)
Потребность ребенка выделиться из раннего симбиоза с матерью ложно понималось и понимается как врожденное деструктивное своенравие, упрямство, даже как бунт ребенка, которые обязательно надлежит подавлять с помощью хорошего воспитания в целях абсолютной покорности.
"...Это соответствует... всем общепринятым у нас тенденциям воспитания, которые... представляют индивидуальность и беззаконие как синонимы. На этой ступени индивидуальное подлежит пренебрежению и вытеснению" (К.-Г. Юнг).
Что же изменилось?
Раньше - по общественному соглашению - вся власть была сосредоточена в персоне отца (при так называемом патриархате). Он представлял в семейной иерархии авторитарную власть. Она соответствовала авторитету государства в отношении его "подданных", "детей" ("государство-отец"). Подавление автономии осуществлялось путем "воспитания в послушании с одного слова", которое рассматривалось как образцовое. Так, считалось само собой разумеющимся, что с увеличением возраста ребенка его воспитание становилось компетенцией отца.
Однако после окончания войны образ отца коренным образом изменился (отсутствующий или "ослабленный" отец). Из результатов наблюдения развития послевоенного поколения в его экзистенциальной потребности в автономии вытекают вопросы, которые я хотела бы сформулировать следующим образом.
Ведет ли воспитание путем насильственной ломки воли к тому, что эмоции протеста, неповиновения у ребенка в фазе индивидуации оказываются утраченными, то есть, они больше не существуют? Или же они продолжают сохраняться в бессознательном как "революционный потенциал"?
Этот вопрос впервые может быть поставлен с такой определенностью, так как по изменениям в послевоенном обществе мы можем понять, что революционный потенциал находит выражение не только в симптомах "современного" невроза, но становится движущей силою в поисках новых форм совместной жизни.
И здесь становится актуальным вопрос: как стало возможным, что "бунтующее послевоенное поколение", несмотря на его способность к борьбе за автономию, одновременно оказывается отягощенным препятствующей развитию личности симптоматикой слабости, страха и некоммуникабельности?
Почему, в противоположность этому, прежние поколения, воспитанные в послушании, являли собой картину "психического здоровья" - сильные, уверенные в себе и всегда готовые к военному столкновению?
Это тем более удивительно, что тогда о выступлении против авторитетов вообще не могло быть речи, так как воспитание прежних поколений вплоть до конца 2-й мировой войны в значительно большей степени препятствовало индивидуации, так что автономия становилась невозможной?

отсюда
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments