Первый опыт психотерапии. Начало.
Предыдущий пост:
Выбор терапевта
Терапия была исключительно интеллектуальная и разговорная. Никаких тебе "а где в теле у вас это ощущается?". И никаких тебе "А какие чувства это у вас вызывает?". Исключительно обсуждение установок, выводов, мыслей. Я излагаю, а он их расшибает, или выворачивает, или переворачивает, или ржет над ними, а потом рассказывает, как правильно. Я или просветляюсь, приняв его точку зрения как единственную верную, или пытаюсь робко и безуспешно спорить, или отмалчиваюсь.
На втором сеансе он выдал мне большой многостраничный тест, который я дома заполнила и принесла на следующий сеанс. Результаты он со мной не обсуждал.
Я рассказывала о себе, родителях, Иван Иваныч комментировал или задавал вопросы. Инициативу он не очень приветствовал. Однажды я провела неделю за детективным расследованием происхождения одного конкретного страха, и смогла собрать на него досье с момента появления до сегодняшних дней. Я напечатала это досье на листе, дорисовала туда схемы, чувствовала себя очень умной и предвкушала, как поделюсь своими исследованиями и мы их обсудим. Иван Иваныч только мельком глянул на лист, тут же отложил его в сторону и больше к нему не возвращался.
С самого начала он взял ироничный, подвергающий все сомнению тон, и переворачивал все ситуации наоброт. Особенно он почему-то ополчился против моей матери, поставив под большое сомнение мою картину мира, где мама была прекрасная, умная, тонкая и успешная женщина, которая вынуждена была жить с туповатым, агрессивным монстром. Иван Иваныч гнул свою линию: нет, это мама была агрессором, а папа жертвой. Нет, это не от нее вы унаследовали интеллект, а от папы. Нет, это не он перестал с ней заниматься сексом, потому что импотент, это она его отвергла и сделала импотентом.
В его наездах мне чувствовалось что-то личное, какой-то зуб на коллег-женщин и на женщин вообще.
Все это было неприятно, но вступать в открытую конфронтацию я боялась. С одной стороны, я не знала, что на терапии вообще может быть по-другому. С другой, все это было очень эго-синтонно: да, все так и есть, я бестолковая, глупенькая и никчемная, не заслуживаю ни уважения, ни равного человеческого отношения. Вообще спасибо должна сказать, что умные и великие люди тратят на меня свое время. И раз до меня снизошли, я должна слушаться и делать, как мне сказано, или валить отсюда и решать проблемы самой.
В Иване Ивановиче я видела свой единственный ресурс для решения проблем, которые не могла решить самостоятельно и с которыми мне больше никто не мог помочь. Ситуацию свою я воспринимала как критическую: или я решу их сейчас, или они решат меня. Так что спорить с человеком, от которого зависела моя жизнь, я не могла. А пространства для конструктивного выражения несогласия он не создал. Даже как-то наоборот - старался не оставлять для него ни малейшего места.
Но плюс в этих его манифестациях о маме и папе был: я впервые почувствовала, что папу-то я, оказывается, люблю. И мне очень грустно, что я не могу выразить к нему свои чувства. В основном, из-за мамы. Любить папу это предать ее. Ну и еще и потому, что общения по-душам, проявлений нежности и доверительных, близких отношений у нас с папой не было.
От жалости и сострадания к папе Иван Иваныч перешел к состраданию и жалости к мужчинам вообще. Он рассказывал, что женщины умнее, способнее, сильнее мужчин. И что мужчины нуждаются в женщинах больше, чем женщины в мужчинах. Женщине, говорил он, от мужчины всего три вещи надо, остальное она обеспечит себе сама. Эти три вещи:
1. Дети.
2. Секс.
3. Удовольствие.
Мужчина же в видении Ивана Иваныча был существом несколько потерянным, умом слегка обиженным, нуждающимся, а также весьма беззащитным.
- Вот в постели мужчина голый, - рассуждал он. - Голый такой, беззащитный. Вообще, мужчина это как шкаф... Разве можно бояться шкафа? Или обижаться на него?
Мне это все было странно и непонятно. В моей картине мира мужчина - это было что-то большое, сильное, страшное, способное уничтожить, но вместе с тем обладающее ресурсами, которые мне необходимы жизненно. Мне верилось, что именно через любовь мужчины я смогу найти себя, полюбить себя и выйти в другую, счастливую жизнь. Да и сам Иван Иваныч не выглядел ни беззащитным, не жалким. Общего со шкафом у него была только комплекция.
- Я, - с грустным видом делился Иван Иваныч, - в психиатрию-то пошел почему? Хотел научиться понимать женщин. И вот 20 лет спустя я до сих пор ничего в них не понимаю!
Резонный вопрос "А какого вы их до сих пор консультируете тогда?" мне даже в голову не пришел. Иван Иваныч подавал себя - и воплощал для меня - наивысший предел компетентности и знаний.
Я робко отметила, что мужчины-то, вообще-то, все козлы по природе своей. Это было мое твердое убеждение на тот момент, подкрепленное опытом.
Иван Иваныч оживился и подпер щеку рукой:
- А вы предположите, что НЕ ВСЕ.
Для меня это было настоящим откровением. В голове повернулись какие-то шестеренки, и я впервые в жизни стала замечать в мире "не-козлов". Это было удивительное, перевернувшее мой мир открытие.
Продолжение: Первые изменения
(все посты)
Выбор терапевта
Терапия была исключительно интеллектуальная и разговорная. Никаких тебе "а где в теле у вас это ощущается?". И никаких тебе "А какие чувства это у вас вызывает?". Исключительно обсуждение установок, выводов, мыслей. Я излагаю, а он их расшибает, или выворачивает, или переворачивает, или ржет над ними, а потом рассказывает, как правильно. Я или просветляюсь, приняв его точку зрения как единственную верную, или пытаюсь робко и безуспешно спорить, или отмалчиваюсь.
На втором сеансе он выдал мне большой многостраничный тест, который я дома заполнила и принесла на следующий сеанс. Результаты он со мной не обсуждал.
Я рассказывала о себе, родителях, Иван Иваныч комментировал или задавал вопросы. Инициативу он не очень приветствовал. Однажды я провела неделю за детективным расследованием происхождения одного конкретного страха, и смогла собрать на него досье с момента появления до сегодняшних дней. Я напечатала это досье на листе, дорисовала туда схемы, чувствовала себя очень умной и предвкушала, как поделюсь своими исследованиями и мы их обсудим. Иван Иваныч только мельком глянул на лист, тут же отложил его в сторону и больше к нему не возвращался.
С самого начала он взял ироничный, подвергающий все сомнению тон, и переворачивал все ситуации наоброт. Особенно он почему-то ополчился против моей матери, поставив под большое сомнение мою картину мира, где мама была прекрасная, умная, тонкая и успешная женщина, которая вынуждена была жить с туповатым, агрессивным монстром. Иван Иваныч гнул свою линию: нет, это мама была агрессором, а папа жертвой. Нет, это не от нее вы унаследовали интеллект, а от папы. Нет, это не он перестал с ней заниматься сексом, потому что импотент, это она его отвергла и сделала импотентом.
В его наездах мне чувствовалось что-то личное, какой-то зуб на коллег-женщин и на женщин вообще.
Все это было неприятно, но вступать в открытую конфронтацию я боялась. С одной стороны, я не знала, что на терапии вообще может быть по-другому. С другой, все это было очень эго-синтонно: да, все так и есть, я бестолковая, глупенькая и никчемная, не заслуживаю ни уважения, ни равного человеческого отношения. Вообще спасибо должна сказать, что умные и великие люди тратят на меня свое время. И раз до меня снизошли, я должна слушаться и делать, как мне сказано, или валить отсюда и решать проблемы самой.
В Иване Ивановиче я видела свой единственный ресурс для решения проблем, которые не могла решить самостоятельно и с которыми мне больше никто не мог помочь. Ситуацию свою я воспринимала как критическую: или я решу их сейчас, или они решат меня. Так что спорить с человеком, от которого зависела моя жизнь, я не могла. А пространства для конструктивного выражения несогласия он не создал. Даже как-то наоборот - старался не оставлять для него ни малейшего места.
Но плюс в этих его манифестациях о маме и папе был: я впервые почувствовала, что папу-то я, оказывается, люблю. И мне очень грустно, что я не могу выразить к нему свои чувства. В основном, из-за мамы. Любить папу это предать ее. Ну и еще и потому, что общения по-душам, проявлений нежности и доверительных, близких отношений у нас с папой не было.
От жалости и сострадания к папе Иван Иваныч перешел к состраданию и жалости к мужчинам вообще. Он рассказывал, что женщины умнее, способнее, сильнее мужчин. И что мужчины нуждаются в женщинах больше, чем женщины в мужчинах. Женщине, говорил он, от мужчины всего три вещи надо, остальное она обеспечит себе сама. Эти три вещи:
1. Дети.
2. Секс.
3. Удовольствие.
Мужчина же в видении Ивана Иваныча был существом несколько потерянным, умом слегка обиженным, нуждающимся, а также весьма беззащитным.
- Вот в постели мужчина голый, - рассуждал он. - Голый такой, беззащитный. Вообще, мужчина это как шкаф... Разве можно бояться шкафа? Или обижаться на него?
Мне это все было странно и непонятно. В моей картине мира мужчина - это было что-то большое, сильное, страшное, способное уничтожить, но вместе с тем обладающее ресурсами, которые мне необходимы жизненно. Мне верилось, что именно через любовь мужчины я смогу найти себя, полюбить себя и выйти в другую, счастливую жизнь. Да и сам Иван Иваныч не выглядел ни беззащитным, не жалким. Общего со шкафом у него была только комплекция.
- Я, - с грустным видом делился Иван Иваныч, - в психиатрию-то пошел почему? Хотел научиться понимать женщин. И вот 20 лет спустя я до сих пор ничего в них не понимаю!
Резонный вопрос "А какого вы их до сих пор консультируете тогда?" мне даже в голову не пришел. Иван Иваныч подавал себя - и воплощал для меня - наивысший предел компетентности и знаний.
Я робко отметила, что мужчины-то, вообще-то, все козлы по природе своей. Это было мое твердое убеждение на тот момент, подкрепленное опытом.
Иван Иваныч оживился и подпер щеку рукой:
- А вы предположите, что НЕ ВСЕ.
Для меня это было настоящим откровением. В голове повернулись какие-то шестеренки, и я впервые в жизни стала замечать в мире "не-козлов". Это было удивительное, перевернувшее мой мир открытие.
Продолжение: Первые изменения
(все посты)